константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

В. П. Океанский (г. Шуя) СОЛНЦЕ В ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ И ВОСТОЧНОХРИСТИАНСКОЙ ТРАДИЦИЯХ (к соляристике к. бальмонта)

В. П. Океанский (г. Шуя)
СОЛНЦЕ В ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ И ВОСТОЧНОХРИСТИАНСКОЙ ТРАДИЦИЯХ
(к соляристике к. бальмонта)

Солнце удалилось. Я опять один.
Солнце удалилось от земных долин.
Снежные вершины свет его хранят.
Солнце посылает свой последний взгляд.
К. Д. Бальмонт, «Солнце удалилось»

Из школьной астрономии мы знаем, что оно от нас – на расстоянии восьми световых минут, что составляет сто пятьдесят миллионов километров; при всей – по астрофизическим масштабам – близости, если оно внезапно погаснет, то мы узнаем об этом не сразу, а лишь через восемь минут, за которые может произойти весьма многое с каждым из нас, не исключая уровень понимания каких­то вещей… Впрочем, для последнего не обязательно, чтобы солнце погасло.

В пасмурную и дождливую погоду солнца нисколько не меньше, чем под ясным небом в жару – это понимают очень плохо. Световая энергия солнца и звёзд, кроме всего прочего, символически свидетельствует о присутствии незримого видения, которое пронизывает нас прежде, чем мы сами что­либо увидим. Солнце – метонимия неуловимого апофатического Первопринципа, в интеллектуальном облике которого мыслил о Боге величайший традиционалист ХХ века Рене Генон, ставший суфием…

Если Вы хотите понять, чем традиция отличается от модернизации, – посмотрите, как воспринимают солнце на Востоке и на Западе христианского мира, и вам всё станет ясно… Соляристика для последнего выступает как метод, для первого – как дар: на западе метод – на востоке дар. Метод – это путь, стратегия, технология, «формула счастья», лжепарад; а дар, скорее, напротив, это – остановка либо предваряющий нечто покой, безмолвие, «тишина по всей земле как бы на полчаса», прояснение невыносимой сути…

В свете сказанного очевидно, что в знаменитой бальмонтовской «книге символов» с характерным солнцеподражательным названием «Будем как Солнце» есть как восточные, так и западные элементы, но последних – существенно больше. Книга начинается эпиграфом из Анаксагора: «Я в этот мир пришёл, чтоб видеть Солнце», и, прочитанное символически, это имеет более глубокую евангельскую параллель: «Блаженны чистые сердцем, яко тии Бога узрят», где конкретизируется Христом древнейшая восточная мудрость о том, что «в чистом сердце поселяется небо»; имеет это и раннеевропейское мистическое заглубление у Майстера Экхарта: «Глаз, которым я вижу Бога, – это тот глаз, которым Бог видит меня». Мысли схожи – но итоги разнятся качественно.

Примеры восточных элементов у Бальмонта маркируют апофатическую реальность и её непостижимую преобразующую силу, возводящую освещённых таким Солнцем в чертоги вечности: «Солнце… / …уходит к своей запредельной отчизне, / В беспредельной своей красоте» (317); «Бессмертное светило… / Немеркнущего дня! / Яви своё сиянье, / Пересоздай меня!» (319); «Безмерным светом Солнце светило с высоты… / В нас царствовала Вечность…» (387); оно по­евангельски «светит на праведных и нечестивых»: «Меняет Солнце область созерцанья, / Роняет тень одним и жжёт других» (379); «Бог с высот своих глядел, / В своём вниманьи не скудея» (435); «Ярко только Солнце, вечен только Бог!» (450).

Совершенно иная картина предстаёт при демонстрации западных элементов: «Солнце, удаляясь на покой, / опускается…» (317). Оно чаще всего предстаёт как «предвечернее светило… / Роскошно гаснущего дня», на смену которому приходит в ночи «медлительно растущий / сомнительный рассвет» (318). Оно «меняется вечно» и, однако, обречено гибели: «Через миг ты умрёшь, / Но пока ты живёшь…»; «Вездесущий Огонь… / Ты… / …как Змей…» (321).

Эти нестационарные элементы пробуждают ряд мотивов метафизического лунатизма и сомнамбулической зависимости от него (ключ, вообще говоря, ко многим художественным и философским явлениям Серебряного века!) – мотивов, неожиданно сменяющих исходно декларируемую соляристику: «Неисчерпаемо влияние Луны» (323); «Над нами властвует Луна» (324); «Восхвалим, братья, царствие Луны… / Восхвалим, сёстры, бледную Луну» (324—325). Лирический герой, «славя Луну», метафизически подпитывается от «лунных лучей» и в итоге провозглашает триумф гибельного начала: «восхвалим царствие Луны» как «бледный лик неверной девы»; «Её лучи как змеи к нам скользят… / В них вкрадчивый неуловимый яд» (326—327). Луна объявляется «царственной» и «непобедимой», а потому – звучит призыв к полному «повиновению Луне» (328). Смысловая траектория солярной инволюции очевидна: «погаснет Солнце» (331) – «светит Луна» (332). Солнце по сути сгорает во времени – холодный свет Луны оказывается в этом инфернальном мире вечен.

Я спросил у высокого Солнца,
Как мне вспыхнуть светлее зари.
Ничего не ответило Солнце,
Но душа услыхала: «Гори!» (344)

Это странное горение ввергает героя в вагинальные топи полнолуния и в итоге приводит к псевдоницшеанскому отказу от «человеческого, слишком человеческого»: «узнавши власть поэта, издевайся над людьми» (405).

Налицо – полная аксиологическая инфляция восходящей соляристики: «Солнце встанет, свет его умрёт. / Что нам Солнце – разума угрозы?» (408); «Я помню солнце в облаках, / И в детских пальцах нож» (414).

Появляется «голос дьявола»: «Я ненавижу всех святых…» (417); «…ядовитую Змею / Они казнят без сострадания»; «Я не хотел бы жить в Раю» (418).

Последующие трупы и болота, ведьма и смерть маркируют то особое состояние мира, в котором солярное божество, как кажется, необратимо сброшено с неба – однако свершающаяся над болотами звёздная мистерия всё­таки хранит его софийный след в символическом образе апофатической «спящей Лазури»:

Над болотом позабытым брошен мост,
За болотом позабытым брызги звёзд.
Там, за топью, цепенея, спит Лазурь,
Затаив для дней грядущих сумрак бурь.

Неживые, пропадают брызги звёзд,
И к болоту от болота брошен мост.
И одно лишь не обманет – жадность бурь,
Ею дышит – с ней в объятьях – спит Лазурь. (420—421)

«Сознание» поэта пантеизируется и трактуется в ряду прочего как «слияние с Солнцем» (428), но оказывается, что последнее не приносит радости: «Я на Солнце глянул, Солнце разгадал, / День казаться мне прекрасным перестал» (438).

Налицо – садистическая всеядность героя, предстающего в виде странного «ангела света», а мы помним из св. апостола Павла, что и «сам сатана может являться в виде ангела света»:

Люблю в мечте – изменчивость убранства,
Мне нравятся толпы магометан,
Оргийность первых пыток христиан,
Все сложные узоры христианства. (440)

Очевиден демонизм его Богообращённости:

О, Христос! О, безумный ловец
Неожиданно тёмных сердец!
Ты не знал, над какою рекой
Ты стоял, чтоб восстать, как другой! (441)

«Демоны» (442) развивают новый акт этой игры, и автор то говорит голосом Агурамазды из Зенд­Авесты (446), то обращается к «Великому Ничто»:

Моя душа – глухой всебожный храм,
Там дышат тени, смутно нарастая.
Отраднее всего моим мечтам
Прекрасные чудовища Китая…

Люблю постичь…
Безбрежное отчаянье покоя (447—448)

Иду на Запад, умерли мечтанья,
Бесчувственно Великое Ничто,
Земля и Небо – свод немого храма. (449)

Такое окцидентальное движение в страну мёртвых – весьма характерный образ пути для «художника­дьявола» (452), ставшего чуть ли не культовой фигурой в новоевропейскую эпоху…

Ей сродни и образ нестационарной Вселенной:

Всё то, что во Вселенной рождено,
Куда­то в пропасть мчится по уклонам,
Как мёртвый камень падает на дно… (487)

Солнечный герой, бегая по лестницам своих головокружительных чарующих гештальтов, достигает пределов активности и срывается с небес, где царствует незакатное Солнце правды… «Молодое» солнце символического цикла не удерживается на своём первотроне и вместе с другими себе подобными «мчится… к звёздам Геркулеса», дробится и рассыпается в Ничто, обречено исчезнуть. Недораспознанная картина этого жуткого распада гениально раскрыта у Бальмонта в своде поэтических циклов под общим названием «Будем как Солнце». Здесь Солн­це выступает одновременно и как метонимия высшего царственного покоя – и как апофеоз истощающей активности…

Но вот, например, лосевский фрагмент из истории эстетики «Нео­платонизм, изложенный ясно, как солнце» свидетельствует о сохранившейся ещё и в ХХ столетии от Рождества Христова совершенно иной возможности – иконического! – раскрытия солярного мифа, когда всё существующее и свершающееся (от глобальностей – до сущих мелочей) оказывается таковым лишь в свете метафизического, умного солнца, через Незримое Око которого смотрит на нас и на весь мир в его частях и целом «апофатическое Единое».

Не Его ли ещё на исходе ХIХ века В. С. Соловьёв в одном из своих поэтических шедевров назовёт «неподвижным солнцем любви»?

Примечания

В тексте в скобках указаны страницы по следующему изданию:

Бальмонт, К.Д. Будем как Солнце: Книга Символов // Бальмонт, К.Д. Собр. соч.: в 7 т. Т. 1: Полн. собр. стихов 1909—1914: Кн. 1—3. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер