константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

А. Е. Рылова (г. Шуя) Онтологический смысл стихотворения К. Д. Бальмонта «Царство и Сила и Слава» (опыт интерпретации)

А. Е. Рылова (г. Шуя)
Онтологический смысл стихотворения К. Д. Бальмонта
«Царство и Сила и Слава»
(опыт интерпретации)

Стихотворение «Царство и Сила и Слава» входит в последнюю книгу К. Д. Бальмонта – «Светослужение» (1937). Она создавалась в драматическое для поэта время. В мае 1935 года депрессия у Бальмонта перешла в тяжелейшую душевную болезнь – это было нервно­психическое заболевание с проявлением бреда и фантастических видений. Положение осложнялось крайним безденежьем. Только благодаря помощи русских писателей, организовавших благотворительный вечер «Писатели – поэту», его удалось поместить в лучший санаторий под Парижем, в Тиаисе. После санатория там же Елена Цветковская сняла хороший пансионат, где они с поэтом находились с августа по декабрь 1936 года [8, с. 416—417]. Именно там, о чём свидетельствует подпись под датировкой, и было написано стихотворение. То есть оно появилось в особый момент: опасность и тяжёлая болезнь отступили, поэт вновь вернулся к творчеству и создал книгу «Светослужение», задуманную ещё в 1933 году. В исследовании П. В. Куприяновского и Н. А. Молчановой отмечено, что стихотворение «Царство и Сила и Слава» «выпадает из лирического контекста» книги, «нарушает её цельность», поскольку в ней преобладают «горестные тона», «мир природы и душа поэта раскрываются чаще всего в сумеречном состоянии» [8, с. 424]. Кроме того, «Бальмонту никогда хорошо не удавались риторические философские стихи», и стихотворение «Царст­во и Сила и Слава» тоже оказалось «обречено на декларативность» [8, с. 425]. Вместе с тем в предисловии к переизданию «Светослужения» (Воронеж, 2005) Н. А. Молчанова пишет, что «книга не стала безнадёжно пессимистическим эпилогом творчества поэта. Идея “светослужения”, стержневая для всей его лирики, получила здесь достаточно яркое, концентрированное выражение» [2, с. 9]. Нам представляется, что стихотворение «Царство и Сила и Слава» имеет к этому особое отношение, выступая важной вехой в духовном пути поэта. Обратимся к тексту.

Царство и Сила и Слава

Царство и Сила и Слава,
Век вам светиться и быть.
В вас наше высшее право –
Верить, желать и любить.

Царство и Сила и Слава,
Это – слияние рек,
Чьё многоводье – оправа
Сил, что чаруют – вовек.

Всё, что влечёт человека
Жить без докучных оков, –
Царство и Сила – от века,
Слава – во веки веков.

Всё, что неверно, лукаво,
Тает от этих костров, –
Царство и Сила и Слава –
Сонм Златопламенных Слов.

Долго к Пределу мы плыли,
Думали: «Что же? Когда?»
В Царстве и Славе и Силе
Кормчая рдела Звезда.

Кончатся наши мытарства,
Вспыхнет восторг без конца,
Если мы в Силу и в Царство,
В Славу – все вложим сердца.

Стройте удел величаво,
О, не жалейте трудов!
Царство и Сила и Слава
Светят во веки веков.

1936. 14 августа. 12­й ч.у.

Тиаис. Гул вдали. [2, с. 22]

Лейтмотив произведения, отражённый в названии, повторяется, варьируясь, в каждой из семи строф. Источник ключевой фразы – последнее прошение молитвы «Отче наш»: «Яко Твое есть Царство и Сила и Слава во веки. Аминь» [6, с. 146]. Как пишет священник Константин Пархоменко в статье «Молитва, заповеданная Господом», заключительные слова (славословие) отсутствовали в подлинном тексте Евангелиста Матфея, однако позже вошли в церковное молитвенное употребление. Поскольку в то время все молитвы заканчивались славословием Богу, уже во втором веке во время богослужения верующие после слов Молитвы Господней произносили: «Ибо Тебе подобает сила и слава во веки». Апостольские постановления III—IV веков предписывают заключать Молитву Господню формулой: «Ибо Твое есть Царство и сила, и слава во веки. Аминь». Эти слова и входят в Евангелие от Матфея как заключительные слова Молитвы Господней (Мф. 6: 9—13). В четвёртом столетии, комментируя Евангелие от Матфея, св. Иоанн Златоуст уже не сомневается, что эта фраза принадлежит Самому Спасителю, хотя за сто лет до него Ориген в своих комментариях на Молитву Господню о ней даже не упоминает. Для обозначения особой важности этих слов в общественной молитве их произносит священник, но в домашней молитве не возбраняется это делать и мирянам [1]. Митрополит Вениамин (Федченков) акцентирует обобщающий характер итоговых слов молитвы: «Господь Иисус Христос подводит основание, как бы фундамент, под все предыдущие прошения в очень кратких словах. Господи Отче! Ты всё содержишь в Своей власти! Твое Царство! Ты и заботишься о нас. А мы, как Твои рабы, на Тебя и надеемся во всём, как дети на отца своего. Твоя сила! Ты всё можешь! Тебе все повинуется – даже и преисподняя. Наше дело только опять просить и опять надеяться на Тебя, потому что сами мы – немощны. Ты же – всесилен. Твоя слава! Ты все творишь во славу Твою. И мы этого же и желаем, и исповедуем, и в самом начале просили: “Да святится имя Твое!” Да прославляешься Ты всегда, везде и во всём! Это – истина! Аминь. С этого начал молитву Христос, и этим же её и заканчивает. Слава Богу во веки!» [9, с. 346].

На то, что источником ключевых слов является молитва «Отче наш», указывает и число строф стихотворения: их семь, так же, как в молитве Господней семь прошений. О композиции молитвы священник Константин Пархоменко пишет, что она соответствует иудейским молитвам того времени. Всякая молитва должна была состоять из трёх частей:

1. Прославление Бога (шевах – shevah).

2. Личные просьбы к Господу (тефилах – tephillah).

3. Завершение молитвы (ходайах – hodayah).

В молитве, данной Спасителем ученикам, отчётливо представлены все три эти элемента. За вступительным «Отче наш, сущий на небесах» следуют три обращения к Богу – Его святости, Царству и воле, далее – просьбы, касающиеся повседневных людских нужд. Завершается молитва славословием: «Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь». Кроме того, каждая каноническая иудейская молитва должна содержать 7 просьб (число «семь» в иудаизме – священное число полноты). В Молитве Господней мы находим именно 7 прошений» [1].

Семь строф стихотворения Бальмонта тоже образуют три части. Первая часть (1—4­я строфы) содержит прославление Царства и Силы и Славы, вторая (5­я, 6­я и половина 7­й строфы) – это размышление о духовном пути в земной жизни людей, две же заключительные строки – традиционно выстроенное (только без слова аминь) завершение – славословие. С молитвой стихотворение Бальмонта роднит и то, что, как молитва произносится от лица всех христиан, и в ней употребляются местоимения 2­го лица множественного числа, так и стихотворение написано от лица всех людей, уповающих на Господа.

В первом прославлении с молитвой Господней соотносится глагол: у Бальмонта – «Век вам светиться и быть», в молитве – «да святится Имя Твое». У Бальмонта на первый план выходит семантика света, непосредственно инициированная названием книги – «Светослужение». Очень важно, что здесь идея света обращена к мотиву истинной святости, приобщения к Божественной силе истинного просвещения – духовного. В словах «В вас наше высшее право – / Верить, желать и любить» – явное признание того, что вся жизнь человека, в том числе и творчество, – это идущее от Бога премирное влияние Промысла Божиего. Таким образом, в первом прославлении отражается важнейшая черта интуитивного символического познания – оправдание человеческого существования волею Господа, осмысление удела человека, наделённого творческим даром, благодарить Господа Творца за приобщение к Божественному Свету, за дар Святаго Духа для свершения Божьего предназначения.

Ряд однородных членов «верить, желать и любить» обнаруживает не только синтаксический, но и семантический параллелизм по отношению к традиционному обозначению трёх главных христианских добродетелей – вера, надежда, любовь. Согласно катехизису митрополита Филарета, христианину нужны: «во­первых, учение о вере в Бога и в таинства (тайны), которые Он открывает; во­вторых, учение о надежде на Бога и о средствах утверждения в ней; в­третьих, учение о любви к Богу и ко всему, что Он повелевает любить. Церковь вводит нас в учение о вере посредством Символа веры. Руководством к учению о надежде можно принять изречения Господни о блаженстве и Молитву Господню. Начальное учение о любви можно найти в десяти заповедях Закона Божия, а также в Новом Завете» [10].

Второе прославление – 2­я строфа – строится на одном из ключевых христианских символов – символе реки. Река – источник милостей и щедрот Бога, символ очищения и спасения (в пророчестве Исаии читаем: «Тако глаголет Господь: почерпите воду с веселием от источник спасения. И речеши в день оный: исповедайтеся Господеви, и призовите имя Его, возвестите во языцех славу Его: помяните, яко вознесеся имя Его» (Ис. 12:3—4), в акафисте Казанской Божией Матери: «Поюще Твоя чудеса, бывшая в древняя и настоящая времена, хвалим Тя, яко Живоносный Источник благодати, яко неистощимую реку чудес, яко бездну милости и щедрот»). Диссонансом с церковным толкованием в этой строфе звучит слово чаруют. Оно из лексикона символистов (у Бальмонта: «Чары месяца», «Чуждый чистым чарам счастья, / Чёлн томленья, чёлн тревог» [3, с. 35], у Блока: «Где ведуны с ворожеями / Чаруют злаки на полях» – «Русь» (1906) [4, с. 133]). В церковном же обиходе это слово имеет явно выраженную отрицательную окраску, связываясь с кознями лукавого (так, святитель Иоанн Златоуст пишет: «Как торговцы невольниками, предлагая малым детям пирожки, сладкие фрукты и тому подобное, часто уловляют их такими приманками и лишают свободы и даже самой жизни, так точно и чародеи, обещая вылечить болезнь, лишают человека спасения души» [13, с. 576]).

Третье прославление утверждает то, что именно в Боге заключается истинная свобода человека: «Всё, что даёт человеку / Жить без докучных оков». В четвёртом же прославлении заявленный в начале мотив света развивается и дополняется образами, связанными с огнём, горением, пламенем: «Всё, что неверно, лукаво, / Тает от этих костров, – / Царство и Сила и Слава – / Сонм Златопламенных Слов». Сам мотив огня очень важен в христианстве (Иоанн Креститель о Христе говорит, что Он придёт крестить Духом и огнём (Мф. 3:11); Дух Святый сходит на апостолов в виде огненных языков). Но образ огня в стихотворении Бальмонта в большой мере реализует символистскую направленность и семантику. По мнению А. Ханзена­Лёве, символ огня в лирике Бальмонта обнаруживает амбивалентность: огонь – неукротимая стихия, являющая силу жизни и способная преобразовать или уничтожить саму жизнь / огонь – духовная энергия, преобразующая душу человека и наполняющая её духовной силой, приобщая к Божественному миру и бытию. Там, где «огонь выступает в своей стихийно­витальной функции, доминирует красная окраска, – пишет А. Ханзен­Лёве, – тогда как там, где преобладает духовно­поэтическое начало, на первый план выходит солнечное золото», поэтому в контексте стихотворения эпитет Златопламенный указывает на «огонь духа» [14, с. 269], что маркируется написанием с заглавной буквы. В образе «Сонм Златопламенных Слов» отражается представление о словесном творчестве в соответствии с интуитивным символическим познанием: творчество – это не искусство, это творение через пламенеющее двуединство феноменального и ноуменального. Именно к такому «светослужению» устремлена поэтическая воля и чувствующая Бога душа в этом стихотворении.

Вторая часть стихотворения отражает характер и направление земного пути человечества. Центральным мотивом здесь является мотив плавания. Он типичен для символистов (У Брюсова в стихотворении «Эней» (1908): «Узнай глаголы Громовержца: / Величью покорясь, плыви / К пределам Итала, – из сердца / Исторгнув помыслы любви!» [5, с. 86]). А. Ханзен­Лёве пишет о том, что «символисты видят в самих себе новых аргонавтов, устремляющихся к золотому руну. С одной стороны, они плывут на корабле (как кормщики), с другой – они сами суть корабль, держащий путь через море и штормы жизни» [14, с. 690]. В то же время, плавание по волнам житейского моря – типичный символ земной жизни в христианстве (см., например, ирмос 6­го гласа: «Житейское море, воздвизаемое зря напастей бурею, к тихому пристанищу притек, вопию Ти: возведи от тли живот мой, Многомилостиве» [11, с. 90]. Не случайно и храмы строились в форме корабля – спасения, направляющего к тихой пристани – Христу). А. Ханзен­Лёве замечает, что уже у Блока в стихотворении «Девушка пела в церковном хоре…» сближаются символистское и церковное понимание корабля: «Знаменитое блоковское стихотворение переносит морскую деву, прежде приближавшуюся на корабле или подобно кораблю, – на сушу, в церковный неф, отчего софийная символика корабля сливается с символикой дома, церкви» [14, с. 692]. Образ Кормчей Звезды, появляющийся здесь, типичен в символизме (см. книгу лирики Вяч. Иванова «Кормчие звёзды» (1903)). По мнению А. Ханзена­Лёве, «кормчие звёзды» служат символами спасения в общем бедствии на водах, которое переживают души, странствующие через хаос и нижний мир» [14, с. 690]. Именно как звезда спасения выступает в соотношении с ключевым мотивом образ­символ рдеющей Корм­чей Звезды.

В конце стихотворения поэт говорит об условиях благополучного окончания земного плавания: это, во­первых, предание всего себя, своего сердца в волю Божию, что согласуется с заповедями («Возлюби Господа Бога всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею», Мф. 22:37) и перекликается с возгласом диакона на ектенье: «…сами себе и друг друга и весь живот свой Христу Богу предадим», а во­вторых, труд по возделыванию своей души (см. евангельские слова «Царствие Божие нудится и нуждницы восхищают е», Мф. 11:12). У Бальмонта: «Стройте удел величаво, / О, не жалейте трудов!»

Интуитивное символическое познание призывает творца в искусстве, науке, культуре к творению христианского любомудрия, которое есть совершенный синтез «делания» и «созерцания», результатом чего и становится истинное ведение. Но для того, чтобы осуществилось ведение, нужен путь нравственного совершенствования.

Заканчивается стихотворение прославлением Господа, в котором появляется мотив света, заявленный в начале. Так проявляется итоговый характер последних слов: они формульно выражают основную мысль всего стихотворения, усиливая динамику ключевого образа за счёт глагола: «Царство и Сила и Слава / Светят во веки веков».

Именно так в аспекте интуитивного символического познания может быть выражена идея о том, что тайны Божии открываются тому, кому Господь посылает Луч Божества, нетварную божественную энергию, благодать Божию. Это «логосы», идеи всего, что человек хочет познать и при этом Бог хочет открыть. Это символы вечности, скрытые за оболочкой вещей и событий. Сам процесс познания (интуиция, вдохновение, мысль, которая внезапно озаряет человека) есть символическое познание, ибо открывается идея вещи, события и т. д. Но мысль – это свет, Свет Божественный. Таким образом, концепция рассматриваемого стихотворения отражает характернейшие черты интуитивного человеческого познания. Именно поэтому А. С. Серопян, которому мы благодарны за ряд изложенных здесь мыслей [12], считает, что в творческом пути К. Бальмонта есть все основания усматривать движение через преодоление русского символизма к интуитивному символическому познанию.

В целом необходимо признать, что, во­первых, стихотворение «Царство и Сила и Слава» органично входит в книгу «Светослужение», акцентируя в многоаспектном образе света семантику духовной силы (свет здесь – и энергия человеческого сердца, устремлённого к свободному и полнокровному бытию, и свет истины, победы над злом, и, безусловно, Господь; Ему и совершается служба). Во­вторых, несмотря на присутствие типично символистских образов и слов, стихотворение в большой мере отражает православное мироощущение, что выражается во многочисленных аналогиях как со Священным Писанием, так и с текстом богослужения. В­третьих, стихотворение является важной вехой в духовном пути поэта, приведшем его к христианской кончине, о чём свидетельствовал Б. Зайцев: «Этот, казалось бы, язычески поклонявшийся жизни, утехам её и блескам человек, исповедуясь перед кончиной, произвёл на священника глубокое впечатление искренностью и силой покаяния» [7, с. 188].

Примечания

1. См.: azbyka.ru/parkhomenko/knigi/molitva_gospoda

2. Бальмонт, К.Д. Светослужение. Стихотворения / предисловие Н. Молчановой. Воронеж, 2005.

3. Бальмонт, К.Д. Собр. соч.: в 2 т. Т. 1. М., 1994.

4. Блок, А. Избр. произведения. Л., 1970.

5. Брюсов, В. Стихотворения. Лирические поэмы. М., 1979.

6. Всенощное бдение. Литургия. М., 2004.

7. Зайцев, Б.К. Собр. соч.: в 5 т. Т. 6 (доп.). Мои современники: Воспоминания. Портреты. Мемуарные повести. М., 1999.

8. Куприяновский, П.В. Поэт Константин Бальмонт. Биография. Творчество. Судьба / П. В. Куприяновский, Н. А. Молчанова. Иваново, 2001.

9. Митр. Вениамин (Федченков). Молитва Господня. М., 2010.

10. Митр. Филарет (Дроздов). Пространный христианский катехизис православной кафолической восточной церкви. Тутаев, 2001.

11. Молитвенный щит православного христианина. Воронеж, 2000.

12. Серопян, А.С. Время и миротворческий круг. Антикризисный потенциал наследия Ф. М. Достоевского. Шуя, 2010.

13. Творения иже во святых отца нашего Иоанна Златоуста, Архиепископа Константинопольского. 2­е изд. СПб., 1899. Т. 2, ч. I; 1­е изд. СПб., 1896. Ч. 2.

14. Ханзен­Лёве, А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Мифопоэтический символизм начала века. Космическая символика. СПб., 2003.

Статья подготовлена в рамках выполнения государственного контракта П662 Федеральной целевой программы «Научные и научно­педагогические кадры инновационной России» на 2009—2013 гг.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер