константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

Т. А. Грига (г. Шуя) Субстантиваты в поэзии К. Д. Бальмонта

Т. А. Грига (г. Шуя)
Субстантиваты в поэзии К. Д. Бальмонта

Одной из актуальных лингвистических проблем является проблема взаимодействия общенародного языка как системы коммуникации и языка поэтического, функционально особенного.

Изменения, происходящие со словом при переходе из одной части речи в другую, в поэтических произведениях не ограничены лексически, поэтому субстантивация (переход различных частей речи в разряд имён существительных) даёт яркие эстетические эффекты. Это явление – выразительная черта идиостиля поэтов­символистов, в том числе К. Д. Бальмонта.

Основными критериями определения степени переходности (субстантивации) являются: а) частотность употребления слова в функции субстантивата; б) способность грамматического класса, к которому относится данное слово, трансформировать свои единицы в существительные; в) изменение семантики субстантивата; г) изменение синтаксической функции субстантивированного образования. Следует принять во внимание то, что окказиональной субстантивации подвергаются не только узуальные слова, но и лексические окказионализмы, что повышает степень экспрессии. Окказиональное слово «есть соединение чувственного языку смысла с неизвестными языку языковыми комплексами» [7, с. 134].

В. В. Лопатин, разграничивая случаи узуальной и окказиональной субстантивации, отметил, что «…в обоих случаях в равной степени можно говорить об образовании нового слова – субстантивата, омонимичного прилагательному; различие же заключается только в отнесённости фактов узуальной субстантивации к языку, а фактов окказиональной субстантивации – к речи» [5, с. 185].

Окказиональные слова, как индивидуально­авторские образования, всегда имеют контекстуальную мотивацию. В процессе функ­ционирования индивидуально­авторских слов происходит сложное взаимодействие их словообразовательной структуры и семантики, обусловленной контекстом.

Разграничение на потенциальные и окказиональные слова [7, с. 142], принятое в дериватологии, снимается в условиях художественного целого, где мерилом семантики слова является не словообразовательная структура, а контекстуальная семантика. Для художественной речи индивидуально­авторские слова, как правило, являются лексическими окказионализмами [3, с. 64].

Наивысшая степень новизны присуща окказиональному слову, созданному не по словообразовательной модели. Художественные окказионализмы не создаются для вхождения в язык. Их задача – репрезентовать определённую художественно­речевую ситуацию.

Противоречие между узуальным и окказиональным словом в поэзии К. Д. Бальмонта очевидно уже при отборе материала.

Среди субстантиватов преобладают названия лиц по характерному признаку. Использование их проявляется на протяжении всего творчества поэта. Особый интерес для нас представляют субстантиваты, выраженные конкретными существительными: мёртвый, святой, русский, неверный, милый.

I. Существительные мужского рода адъективного склонения со значением лица:

И в ужасе, среди полночной тьмы,
Бояре во дворец народ впустили.
А мёртвый, стоя, белый, пел псалмы
И толковал значенье русской были. <…>
Он пел три дня, не открывая глаз,
И возвестил грядущую свободу,
И умер как святой, в рассветный час,
Внушая ужас бледному народу.
[Смерть Димитрия Красного, 2, с. 153]

Я русский, я русый, я рыжий,
Под солнцем рождён и возрос.
Не ночью. Не веришь? Гляди же
В волну золотистых волос. [Я русский, 4, с. 75]

В позиции обращения находим частые в лирике субстантиваты:

В храме будет так, как было.
Слышен тихий звон кадил.
«А, неверный! Ты шутил.
Горе! Горе! Я любила». [Ad infinitum, 2, с. 258]

С лодки скользнуло весло.
Ласково млеет прохлада.
«Милый! Мой милый!» – Светло,
Сладко от беглого взгляда. [Влага, 2, с. 216]

II. Существительные адъективного склонения женского рода, имеющие особое лексическое значение: проклятая. Существительные вселенная, падучая в современном русском языке употребляются лишь в качестве субстантиватов.

Каждый лик – мечта былая, – то, что знал я, то, чем был,
Каждый лик – сестра, с которой в брак святой – душой – вступил,
Перед тем как я с проклятой обниматься полюбил. [Ворожба, 2, с. 205]

Четыре радуги над бурною вселенной,
Четыре степени возвышенных надежд,
Чтоб воссоздать кристалл из влаги переменной,
Чтоб видеть мир, не подымая вежд.
[Индийский мудрец, 2, с. 198]

Увечье, помешательство, чахотка,
Падучая и бездна всяких зол,
Как части мира, я люблю вас кротко,
И даже в вас я таинство нашёл.
[Проклятие глупости, 2, с. 172]

III. Субстантивированные прилагательные среднего рода, называющие явление обобщённо:

Я – в стране, что вечно в белое одета,
Предо мной – прямая долгая дорога.
Ни души – в просторах призрачного света,
Не с кем говорить здесь, не с кем, кроме Бога. [Белая страна, 2, с. 202]

Особое место в словообразовательной системе поэтического текста К. Д. Бальмонта занимают конкретные существительные со значением лица: счастливые, слабые, живые, мёртвые, пленные, тёмные, смиренные, верховные, святые.

Чёт счастливым
И красивым,
Слабым – нечет, недочёт!
Но, редея,
Холодея,
Чёт и нечет протечёт. [Чёт и нечет, 2, с. 195]

Весенний шум, весенний гул природы
В моей душе звучит не как призыв.
Среди живых – лишь люди, не уроды,
Лишь человек хоть частию красив.
[«Весенний шум, весенний гул природы…», 2, с. 193]

Лишь только там, на западе, в тумане,
Утонет свет поблёкнувшего дня,
Мои мечты, как мёртвые в Бретани,
Неумолимо бродят вкруг меня.
[Утопленники, 2, с. 176]

Гроба, отяжелевшие от гнили,
Живым давали смрадный адский хлеб,
Во рту у мёртвых сено находили,
И каждый дом был сумрачный вертеп.
[В глухие дни, 2, с. 151]

Не хочу словословий заёмных, –
Лучше крики пытаемых пленных,
Если ты не блистаешь для тёмных
И терзаешь смиренных!
[Звезда пустыни, 2, с. 144]

Волнует жаб, меняет вид живых,
Их делает похожими на мёртвых,
И в омутах двоится роковых,
В затонах, западнями распростёртых.
[Восхваление луны, 2, с. 215]

И пока мы здесь дрожим,
Мир всемирный нерушим.
Но в желаньи глянуть вниз
Все верховные сошлись. [Костры, 2, с. 254]

Я ненавижу всех святых,
Они заботятся мучительно
О жалких помыслах своих,
Себя спасают исключительно.
[Голос дьявола, 2, с. 255]

Использование причастия в роли существительного также относится к узуальной субстантивации: убиенные, пленные, ушедшие, незримые, невидящие.

Я нашёл в лесу поляну, где скликалось много сов,
Там для смелых были слышны звуки странных голосов,
Точно стоны убиенных, точно пленных к вольным зов. [Ворожба, 2, с. 231]

И одни возникают, другие – уходят,
Прошептавши молитву свою.
И ушедшие – в мире, незримые, бродят,
Созидая покров бытию.
[Воздушный храм, 2, с. 286]

Где сжигали себя добровольно, средь тьмы,
Меж неверных, невидящих, верные – мы. [Гимн огню, 2, с. 241]

Таким образом, разнообразие словообразовательных типов узуальных субстантиватов имеет своё выражение в поэтических произведениях Бальмонта, хотя можно заметить тяготение к окказиональному использованию узуальных субстантиватов, что свойственно поэтическому языку.

Компрессивные возможности субстантиватов позволяют им конденсировать значение высказывания, представлять ситуацию, большой временной отрезок:

И нового он хочет каждый миг,
И старое он видит неотлучно.
Субботний день, как все, прошёл, поник,
И полночь бьёт, и полночь однозвучна. [Колдунья, 2, с. 218]

Отметим здесь семантику среднего рода, представляющую «особый оттенок расширения понятия» [6, с. 148]. Именно субстантивированные существительные среднего рода в формах множественного числа участвуют, таким образом, в оформлении сквозного «сюжета» лирики Бальмонта: жизнь проходит в воспоминаниях и ожиданиях, поэзия – воплощение прекрасного – соединяет эти два полюса.

Неужели же я буду колебаться на пути,
Если сердце мне велело в неизвестное идти? [Воля, 2, с. 235]

Будем как Солнце! Забудем о том,
Кто нас ведёт по пути золотому,
Будем лишь помнить, что вечно к иному –
К новому, к сильному, к доброму, к злому –
Ярко стремимся мы в сне золотом.
Будем молиться всегда неземному
В нашем хотенье земном!
[Будем как Солнце, 2, с. 204]

Противопоставление земного и неземного, верного и неверного, где локальный компонент, в целом, играет незначительную роль, связывается преимущественно с оппозицией «жизнь – смерть».

В одно мгновение соединённое воспоминание о прошедшем и тайное ожидание чего­то в будущем – вот где точка соприкосновения темы творчества и переживания времени в лирике Бальмонта. В семантическое поле времени входят субстантиваты: прошлое, будущее, минувшее, заветное.

Прошлое, будущее – обозначение не столько временного промежутка, сколько всего составлявшего этот промежуток. В субстантиватах подчёркивается эта наполненность событиями:

Меж прошлым и будущим нить
Я тку неустанной проворной рукою:
Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить
Борьбой, и трудом, и тоскою. [Нить Ариадны, 2, с. 270]

Для разнообразия отражения категории времени Бальмонт использует прямую речь:

Лесной пожар гудит. Я понял предвещанье.
Перед душой моей вы встали на прощанье,
О тени прошлого! – Простите же меня
На страшном рубеже, средь дыма и огня! [Лесной пожар, 2, с. 372]

Кроме этого, Бальмонт в лирике «часто касался вопроса об оправдании почти отвлечённо, при этом не без некоторого задора даже» [1, с. 124], что и доказывает следующий пример. Углубление смысловой перспективы текста достигается также соположением антонимов (честное, бесчестное):

Что бесчестное? Честное?
Что горит? Что темно?
Я иду в неизвестное,
И душе всё равно.
[Жить среди беззакония, 4, с. 81]

Рассмотрим употребление окказионального слова при субстантивации наряду с узуальными: «Аукая, / Сторукая, / Вся тянется, зовёт. / И пенная, / Бессменная, – / То сон? То явь? То дрём? / Истомная, / Бездомная, / Дробится взбрызгом гром» [У жёрнова, 4, с. 73].

Лексический окказионализм «сторукая» выражает значение лица женского рода, кроме него, значение лица женского рода выражают и другие субстантиваты «пенная», «бессменная», «истомная», «бездомная».

Звукоподражательные слова и некий воинственный тон являются в следующем примере приблизительной имитацией звуков и звучаний, издаваемых теми или иными существами, они занимают позицию дополнения и несут функцию аналога существительного.

Саранчой мы летим, саранчой на чужое нагрянем,
И бесстрашно насытим мы алчные души свои.
И всегда на врага тетиву без ошибки натянем,
Напитавши стрелу смертоносною желчью змеи. [Скифы, 2, с. 150]

Таким образом, рассматривая функционирование узуальных и окказиональных субстантивированных прилагательных в поэтической речи Бальмонта, можно отметить, что большинство узуальных слов имеет экспрессивный заряд, хотя степень экспрессивности этих слов значительно меньше, чем в окказиональных словах. Большую роль здесь играет поэтический контекст. Процесс субстантивации связан с неоднородными по своей сущности явлениями переходности, словообразования и др., которые являются продуктивным способом образования новых слов в современном русском языке.

Примечания

1. Анненский, И.Ф. Книги отражений. М., 1979.

2. Бальмонт, К.Д. Стихотворения. Л., 1969.

3. Зуева, Р.С. Окказиональное слово в контексте художественного целого // Индивидуальность автора и контекст. Сб. науч. тр. М., 1992.

4. Ковчег: Поэзия первой эмиграции / сост., авт. предисл. и коммент. В. Крейд. М., 1991.

5. Лопатин, В.В. Субстантивация как способ словообразования в современном русском языке // Русский язык: Грамматические исследования. М., 1967.

6. Пешковский, А.М. Русский синтаксис в научном освещении. М., 2001.

7. Ханпира, Э. Окказиональные элементы речи // Стилистические исследования. М., 1972.

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер