константин бальмонт

сайт исследователей жизни и творчества

"Поэт открыт душою миру, а мир наш — солнечный, в нем вечно свершается праздник труда и творчества, каждый миг создаётся солнечная пряжа, — и кто открыт миру, тот, всматриваясь внимательно вокруг себя в бесчисленные жизни, в несчетные сочетания линий и красок, всегда будет иметь в своём распоряжении солнечные нити и сумеет соткать золотые и серебряные ковры."
К. Д. Бальмонт

С. В. Горин (г. Биробиджан) Мотив воспоминания в ранней лирике К. Д. Бальмонта

С. В. Горин (г. Биробиджан)
Мотив воспоминания в ранней лирике К. Д. Бальмонта

Мотив воспоминания в русской элегической лирике XIX века является концептуальным, так как определяет не только тематическое, но и жанровое своеобразие такого произведения. В силу того, что этот мотив достаточно частотен в лирике К. Д. Бальмонта, предполагается определить его значение в поэтической системе поэта в соприкосновении с традицией русской поэзии.

В мотиве воспоминания сконцентрирована логика элегического мышления. На рубеже XVIII—XIX веков одним из первых эту идею поэтически выразил Н. М. Карамзин в стихотворении «Меланхолия» (1800): «Веселие твоё – задумавшись, молчать / И на прошедшее взор нежный обращать» [1]. Воспоминание в элегии отнюдь не вынужденная ностальгия, а желаемое состояние, интеллектуальная деятельность, определяющая духовный мир лирического субъекта. Эта концепция находит развитие в «Воспоминании» (1816) В. А. Жуковского:

К вам часто мчит привычное желанье –
И слёз любви нет сил остановить!
Несчастие – об вас воспоминанье!
Но более несчастье – вас забыть!

О, будь же грусть заменой упованья!
Отрада нам – о счастье слёзы лить!
Мне умереть с тоски воспоминанья!
Но можно ль жить, – увы! и позабыть! [2]

Таким образом, мотив воспоминания приобретает онтологический характер, так как фиксирует подлинное, очищенное от временных и случайных действий бытие человека. Также мотив воспоминания приобретает значимость в жанровом аспекте, так как воплощает принципиальную для элегии особенность: неразрешимость внутреннего конфликта («Но можно ль жить, – увы! и позабыть!»), которая выражена в идее смешанных ощущений («Отрада нам – о счастье слёзы лить!»). Погружённость в воспоминания о прошедших счастливых днях заставляет лирического субъекта и тосковать, и в то же время переживать радость от того, что они были столь прекрасны, – в этом заключается суть элегического жанра: «Элегия начинает определяться не по материалу и форме, но по модусу (mode), созданному смешанными ощущениями» [3, с. 22]. Более того, непосредственно у Жуковского мотив воспоминания осложнён ещё одним смыслом, проявляющимся на фоне всей его поэтической системы: «Наши души небесного происхождения и они находятся здесь в земном изгнании. <…> Они живы воспоминанием о небесном и ищут его в мистическом опыте. Здесь вступает психологическое объяснение. Душа обращена к тому раннему времени жизни, когда мечта ещё не была омрачена встречей с судьбой» [4]. В связи с этим значимость и идеологическая насыщенность мотива воспоминания в элегическую эпоху становится ещё более очевидной.

Образом­спутником мотива воспоминания становится «мечта»; например, начало элегии «Воспоминание» К. Н. Батюшкова: «Мечты! – повсюду вы меня сопровождали…» [5]. На принципиальность мотива мечты в элегических контекстах указывается в специальных исследованиях [3, с. 79—83, 111—126]: «Его [Батюшкова. – С. Г.] лирический субъект – поэт, и “мечта” есть в сущности творческое воображение» [3, с. 83]. Именно в поэзии элегической школы мотив мечты становится фактически концептуальным, так как приобретает этико­эстетическую ценность и определённое, почти терминологическое значение. В элегии Батюшкова мечтательность и способность мечтать обосновывает элегическую концепцию воспоминания: «И буря дней моих исчезла, как мечта!.. / Осталось мрачно вспоминанье… / Между протекшего есть вечная черта: / Нас сближит с ним одно мечтанье, / Да оживлю теперь я в памяти своей…» [5, с. 50–51]. В стихотворении образ мечты выполняет две основные функции: символизирует в первом случае эфемерность прошедших дней и во втором случае, становясь практически контекстуальным синонимом слова «вспоминанье» (рифма со словом «мечтанье» здесь показательна), воплощает идею творческой памяти, способной воскресить утраченное.

Таким образом, в поэзии элегической школы мотив воспоминания становится самостоятельной темой и одним из ключевых жанровых признаков элегии, в значительной степени определяя характер поэтической традиции XIX века (Пушкин, Баратынский, Лермонтов, Фет и др.) вплоть до лирики Серебряного века, и Бальмонта в частности.

Наша цель – рассмотреть мотив воспоминания в лирике Бальмонта в контексте элегической традиции XIX века. В связи с этим определяется ряд ключевых произведений: «На кладбище», «Маргаритки», «Картинка», «Ласточки», «В столице» (все – 1894), «Не буди воспоминаний. Не волнуй меня…» (1895), «Полоса света», «Резигнация» (оба – 1898), «Лесной пожар», «Воспоминания о вечере в Амстердаме» (оба – 1900), «Воспоминание» (1905). Большая часть указанных произведений входит в сборники 1890­х годов, которые в целом отмечены минорным настроением.

Стихотворение «На кладбище» строится на основе лирического сюжета кладбищенской элегии. В произведении Бальмонта ощутима восходящая к элегии 1820—1830­х годов тема разочарования в своём прошлом, а не его идеализация: «Душа моя мертва. Мне прошлого не жаль» [6], – это почти цитата из лермонтовского стихотворения «Выхожу один я на дорогу…»: «И не жаль мне прошлого ничуть». В то же время стихотворение Бальмонта проникнуто интонацией успокоения («И тихо плачу я… Но в сердце нет страданья…»), что подчёркивает его элегичность, так как жанру в целом противопоказаны бурные страсти и эмоции. Мотив воспоминания возникает во второй части стихотворения: «И только горестны о вас воспоминанья, / О, незаб­венные, о, милые друзья…». Если традиционно в элегических контекстах возможность жить воспоминанием, как правило, воспринимается как благо, поэтому оно желаемо, то у Бальмонта воспоминание приносит лирическому герою несчастие, он скорбит, а не проливает слёзы умиления. Объясняется это тем, что прошлое утрачивает абсолютную ценность идиллии – оно вовсе предстаёт эфемерным: «И вымыслом далёким / Мне кажется вся жизнь печальная моя».

В ряде стихотворений, тем не менее, мотив получает более традиционную интерпретацию: элегический герой погружён в сладостные воспоминания о былом, что позволяет автору создать атмосферу медитации и самоанализа: «Я вспоминал, как в дни моей весны / Я пил Мечты божественный напиток» (Маргаритки, сб. «Под Северным небом», СПб., 1894, исключено автором после первого издания). Помимо того, что юность максимально идеализируется (это пора беззаботного счастья и мечты), стихотворение композиционно строится как элегия – на совмещении двух временных планов: утраченного прошлого («Тогда любил я чистую мечту…») и настоящего («Я посвятил теперь свой стих больной…»), между которыми существует непреодолимая граница («Промчались годы…»). Образ маргариток символизирует в стихотворении «земную красоту», которую лирический герой при воспоминании «любит и проклинает». К этому образу Бальмонт обращается в более позднем стихотворении «Я когда­то был сыном Земли...» [12] (4­е в цикле «Снежные цветы», сб. «Тишина», 1898), в котором тема развивается по иному сценарию:

Я когда­то был сыном Земли,
Для меня маргаритки цвели,
Я во всём был похож на других,
Был в цепях заблуждений людских.

Но, земную печаль разлюбив,
Разлучён я с колосьями нив <…>

И в душе не возникнет упрёк,
Я постиг в мимолётном намёк <…>

Мне открылось, что Времени нет,
Что недвижны узоры планет…
[7, C. 138—139].

В этом стихотворении поэт уже в духе символизма переосмысливает тему (ср. с тезисами из других стихотворений цикла: «Но за далью небосклона гаснет звук родного звона…», «Мне странно видеть лицо людское, / Я вижу взоры существ иных…», «Всё то, что чуждо для дум земных» [7, с. 139]). Здесь он отказывается от земной красоты ради «бесконечности немых голосов», в результате чего воспоминание о ней (красоте) предстаёт уже не идейно­эстетической ценностью, а пребыванием «в цепях заблуждений людских».

Мотив воспоминания подвергается модернизации, так как теперь иное понимание времени: время релятивизуется (миг способен вместить вечность, которая может промелькнуть как миг) и нет особой разницы между прошлым, настоящим и будущим. По мнению символистов, всё самое главное в бытии человека происходит не здесь и не сейчас. В этих новых эстетических условиях важно то, что мотив воспоминания не исчезает. Хотя он и не назван, он непосредственно присутствует в речи лирического субъекта («Я когда­то был…») и восстанавливается контекстуально (в сопоставлении со стихотворением «Маргаритки») и ассоциативно. Более того, для Бальмонта мотив продолжает сохранять свою актуальность, так как выражает поэтическую традицию, от которой поэт программно отталкивается, создавая новую поэтическую концепцию. В её рамках воспоминание о прошлом (в том числе творчество в русле традиционных лирических тем) сковывает фантазию поэта, постигшего истинные законы и поэзии, и мироздания. Поэтому необходим разрыв с привычными поэтическими категориями, что выливается в форму эпатажного заявления: «Я ушёл от родимой межи, / За пределы – и правды, и лжи». Таким образом, Бальмонт меняет точку зрения на саму природу и значение воспоминания как поэтического мотива.

По­иному мотив развивается в ряде других стихотворений Бальмонта: «Картинка», «Ласточки», «В столице» (1894). Сопоставляя их, можно говорить о своеобразной реинтерпретации у Бальмонта пасторальных сельских образов – они вызывают реальные живые переживания, тогда как в рамках элегической традиции часто воспринимались как поэтическая условность (топосы). Искренность воспоминаний достигает максимума в стихотворении «В столице» (сб. «Под Северным небом»): «Свежий запах душистого сена мне напомнил далёкие дни, / Невозвратного светлого детства предо мной загорелись огни…» [7, с. 52]. Поэтическая топика обновляется, насыщаясь непосредственными переживаниями, благодаря актуальности в лирике Бальмонта традиции так называемой усадебной элегии, в которой образ запущенного сада является центральным: «Вспоминая луга с их раздольем, и забытый запущенный сад…» [7, с. 53]. На фоне аллегорической условности сельских пейзажей элегии XIX века образная система у Бальмонта трансформируется под влиянием темы упадка дворянской усадебной культуры, которая нашла выражение именно в усадебной элегии (эта тема была распространена в лирике рубежа веков, например, в стихотворении И. А. Бунина «Запустение»: «Томит меня немая тишина. / Томит гнезда родного запустенье. / Я вырос здесь. Но смотрит из окна / Заглохший сад. Над домом реет тленье…» [8]).

При сопоставлении стихотворений Бальмонта с образцами элегии XIX века выявляются особенности взаимодействия его поэзии с традицией.

В глухую ночь, неясною толпой,
Сбираются души моей созданья,
Тяжёлою медлительной стопой
Проходят предо мной воспоминанья.

Я слышу песни, смех, и восклицанья,
Я вижу, как неровною тропой,
Под ласкою вечернего сиянья,
Пред сном идут стада на водопой. (Картинка)

Земля покрыта тьмой. Окончен день забот.
Я в царстве чистых дум, живых очарований.
На башне вдалеке протяжно полночь бьёт,
Час тайных встреч, любви, блаженства и рыданий.

Невольная в душе тоска растёт, растёт.
Встаёт передо мной толпа воспоминаний,
То вдруг отпрянет прочь, то вдруг опять прильнёт
К груди, исполненной несбыточных желаний.
(Ласточки) [7, с. 35; 51]

Интерес представляет повторяющийся образ «толпы воспоминаний». Необходимо установить его этимологию. В элегиях пушкинской поры произошло тематическое сближение мотива воспоминания и мифологизированного (отчасти в духе перифрастического стиля) образа теней прошлого. Постоянное воспоминание о погибших друзьях приводит к своеобразному развитию темы: их тени начинают посещать лирического героя, приходя из загробного мира [4, с. 193]. Важен этот мотив в лирике Е. А. Баратынского, воплощённый в стихотворении «Элизийские поля»: «Когда на таинственной сени, / От тёмных орковых полей, / Здесь навещать своих друзей / Порою могут наши тени…», «Мы встретим вас у врат Айдеса / Знакомой дружеской толпой…» [9]. Отклик на этот мотив есть у А. С. Пушкина («Люблю ваш сумрак неизвестный…»): «Вы нас уверили, поэты, / Что тени лёгкою толпой / От берегов холодной Леты / Слетаются на брег земной…» [10]. В этом же стихотворении проявляется тема памяти, выраженная в форме вопроса, отражающего сомнения («Но приятие забвения, равно как и трактовка загробного мира как Полей Блаженных, не характерны для Пушкина» [4, с. 194]) в связи с будущим переходом в иной мир: «Не буду ведать сожалений, / Тоску любви забуду я…».

В лирике Бальмонта присутствует образ тени как напоминания о прошлом: «Для чего ж ты вновь со мною, позабытый друг? / Точно тень, встаёшь и манишь» [7, с. 88] («Не буди воспоминаний. Не волнуй меня...», сб. «В безбрежности»). Есть и синтетический образ тени­воспоминания: «Точно дух навек ушедших дней, / Встал в тени немых воспоминаний…» [7, с. 149] (Полоса света, сб. «Тишина»): признак безмолвных теней характеризует воспоминание, что говорит об их контекстуальной синонимии [13]. В случае с «толпой воспоминаний» Бальмонт минует связующее звено, вовсе опуская образ тени. В итоге обновлённый образ толпы воспоминаний начинает символизировать творческую фантазию, мечты («души моей созданья»).

В сонете «Ласточки» присутствует не только мотив воспоминания, но и элегическая тональность смешанных ощущений: «Час тайных встреч, любви, блаженства и рыданий». В целом основные образы этого стихотворения генетически восходят к поэтической традиции XIX века, например, к «Воспоминанию» А. С. Пушкина (1828). Можно провести ряд сопоставлений. Во­первых, восприятие ночи как времени отдохновения от дневного труда: «И сон, дневных трудов награда…» [10, с. 325] у Пушкина и «Окончен день забот» у Бальмонта. Всеобщий сон подчёркивает полное одиночество лирического героя. Во­вторых, повторяется слово «дума» (также знаковое выражение в поэтическом языке XIX века): «Теснится тяжких дум избыток…» у Пушкина и «Я в царстве чистых дум, живых очарований» у Бальмонта. Однако здесь же присутствует и отличие: если характеристика «тяжкий» более эмоционально­оценочна и отражает состояние лирического героя, то определение «чистый» в этом смысловом окружении символично, так как говорит об особом поэтическом настрое.

В­третьих, в обоих произведениях особую идейную нагрузку несёт мотив тоски: «Мечты кипят; в уме, подавленном тоской…» у Пушкина и «Невольная в душе тоска растёт, растёт» у Бальмонта. В этих двух стихотворениях мотив тоски приводит не к спокойному унынию – скорее, это томление, которое выражает драматизм переживаемой ситуации, возникающий в результате неразрешимости внутреннего конфликта («несбыточные желания» в стихотворении Бальмонта, к которым лирический герой постоянно возвращается в воспоминании). В­четвёртых, общим для произведений является атмосферно­пространственный образ тени­тьмы: «И на немые стогны града / Полупрозрачная наляжет ночи тень» у Пушкина и «Земля покрыта тьмой» у Бальмонта. Подчёркивает сходство ассоциация тени­тьмы с покровом. Образ выполняет двоякую функцию: с одной стороны, создаёт впечатление укутанной и мирно спящей после трудовых забот земли (особенно у Пушкина), с другой стороны, подчёркивает отделённость лирического героя от мира людей, его неспособность внутренне совпасть с их обычным бытом.

Помимо сходств, необходимо сказать и о разнице между поэтическими мирами авторов. В целом у Пушкина мотив осложняется установкой на рефлексию, самоанализ. Если в его стихотворении психологическое состояние (душевные томления) сохраняется и в финале даже усиливается, то у Бальмонта вся вторая часть выражает оптимистичный и жизнерадостный настрой благодаря сравнению воспоминаний с ласточками: «Так в знойный летний день, над гладью вод речных / Порою ласточка игриво пронесётся, / За ней вослед толпа её живых, / Весёлых спутниц рой как будто бы смеётся…». Для лирики Бальмонта характерно столкновение противоположных по эмоциональной насыщенности образов, которые, при внешней несовместимости, способны дополнять друг друга, создавая целостную картину. В анализируемом стихотворении образы весёлых ласточек не противоречат тоске воспоминаний, а выражают их авторскую оценку – оценку приятия: в воспоминаниях видеть и ощущать радость.

Однако тема памяти и воспоминаний в ряде стихотворений («Не буди воспоминаний. Не волнуй меня...», Под ярмом, Лесной пожар, Воспоминание) Бальмонта получает иное развитие и осмысление: лирический герой уже не испытывает явного восторга, мысленно обращаясь к прошлому. Например, в стихотворении «Под ярмом»:

Так наши помыслы, намеренья, деянья
За нами тянутся, готовя горечь слёз,
И боль, и ужасы, и пламя покаянья, —
Они накопятся, и, рухнув, как утёс,
Глухими гулами ворвутся к нам в сознанье,
Как крик раскаянья, как вопль воспоминанья. [7, с. 236]

В противоположность финалу пушкинского «Воспоминания» («Но строк печальных не смываю») бальмонтовский лирический герой стремится забыть прошлое, которое приносит страдание («Воспоминания – тяжесть лавинная, – / О, не тревожь их мечтой никогда!» [11]). Однако это не трусость и не соглашение с собственной совестью, а, скорее, нежелание осквернить воспоминанием, исходящим от нынешнего неистинного я («А я двойник себя…»), тех лучших мгновений жизни, которые на самом деле, сквозь боль и терзания, приносят истинное счастье. Этот сложный комплекс противоречивых эмоций выражен в стихотворении «Лесной пожар»:

Зачем так памятно, немою пеленою,
Виденья юности, вы встали предо мною?
Уйдите. Мне нельзя вернуться к чистоте,
И я уже не тот, и вы уже не те.
Вы только призраки, вы горькие упрёки <…>
Всё помню... Старый сад... Цветы... Чуть дышат ветки <…>
Слова, поющие в душе лишь в те года <…>
Как сладко вместе быть! Как страшно сесть с ней рядом!
Как можно выразить всю душу быстрым взглядом! [7, с. 236—237]

Таким образом, мотив воспоминания является одним из ключевых в лирике Бальмонта, определяя тематические и жанровые предпочтения поэта. Мотив воспоминания выявляет точки принципиального взаимодействия лирики Бальмонта с поэтической традицией, вследствие чего обнаруживаются предпосылки для полноценного анализа особенностей его поэтики.

Примечания

1. Карамзин, Н.М. Полное собрание стихотворений. Л.: Сов. писатель, 1966. С. 261.

2. Жуковский, В.А. Избранные сочинения. М.: Худож. лит., 1982. С. 92.

3. Вацуро, В.Э. Лирика пушкинской поры: Элегическая школа. СПб.: Наука, 1994.

4. Сендерович, С. Элегия Пушкина «Воспоминание» и проблемы его поэтики // Wiener Slawistischer Almanach. Wien, 1982. № 8. С. 181, 182.

5. Батюшков, К.Н. Стихотворения. М.: Сов. Россия, 1979. С. 50.

6. В пользу воскресных школ: Сборник. М., 1894. С. 158—159.

7. Бальмонт, К.Д. Собр. соч.: В 7 тт. Т. 1. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010.

8. Бунин, И.А. Поэзия и проза. М.: Просвещение, 1986. С. 34.

9. Баратынский, Е.А. Стихотворения. Проза. Письма. М.: Правда, 1983. С. 61.

10. Пушкин, А.С. Избранные сочинения. М.: Худож. лит., 1990. C. 209.

11. Бальмонт, К.Д. Указ. соч. Т. 2. С. 153.

12. В издании: Бальмонт, К. Д. Стихотворения. Л., 1969 («Библиотека поэта») – комментатор В. Н. Орлов датирует это стихотворение апрелем 1896 г., устанавливая дату по списку в дневнике О. В. Синакевич (см. с. 617); другие стихотворения цикла печатались отдельно в газ. «Южное обозрение» летом – осенью 1898 г., тогда же в свет вышел сборник «Тишина», где весь цикл (из 7 стихотворений) напечатан полностью.

13. См. также в более позднем его стихотворении «Тень»: «Воспоминанье поёт хорал, / Сомкнулись тени высоких пальм. / Ты привиденье, ты задремал, / Ты тень на тени взнесённых пальм»; впервые напечатано в газ. «Речь» (1912. 9 сент. № 247. С. 3, 3­е в цикле: В Океании), вошло в книгу «Белый Зодчий» (1914).

 

Информация о сайте

Разработка сайта
Иван Шабарин
Контент-менеджер
Денис Овчинников

Шрифт Arial Armenian

Для корректного отображения текста на армянском языке необходимо установить на ваш компьютер